Ани Чоинг Долма - Меченая. Ани чоинг долма цитаты


Ани Чоинг Долма - Меченая

При всем том мне ни разу не приходило в голову ненавидеть себя или как–то недооценивать. Я никогда не думала, что заслуживаю того, что со мной происходит. Я не пыталась обратить свою ярость на саму себя, но при этом мне удалось развить в своей душе определенную твердость. В конце концов, я очень редко плакала. Нет, я не радовалась тому, что отец меня бьет, но смирялась и покорно принимала такую судьбу. Благодаря этому я научилась укрощать боль. Ведь знакомую боль легко можно приручить, достаточно лишь не обращать на нее внимания и просто ждать, пока она уменьшится и совсем исчезнет. Не придавать ей особого значения. Вообразить ее в виде чего–то, что можно в случае необходимости убрать в коробку. Как только отец прекращает меня бить, часть меня забывает об этом. Такова моя судьба. Я инстинктивно стараюсь настроиться на то, что дарит мне счастье и доставляет удовольствие. На маму, братиков, на фильмы, снятые в Болливуде. Вечером, после ужина, когда все домашние дела окончены, я иду гулять с малышами. Старшего держу за руку, а младшего прикрепляю к спине при помощи пеленок - получается маленький смеющийся кулек. Мы идем по улочкам Боднатха к храму, который находится совсем недалеко от нашего дома, - там обычно собираются все жители нашего квартала. Я периодически встряхиваю младшего брата - это движение отзывается болью в моих отбитых почках, зато малыш заливается смехом. А вот старшему брату приходится почти бежать, чтобы поспеть за мной, но он тоже счастливо улыбается, довольный прогулкой. Нас переполняет веселая энергия, и чтобы хоть как–то ее выплеснуть, мы начинаем бегать по ступеням stupa. Я не чувствую усталости и не замечаю, как бежит время. Только когда младший брат вдруг вцепляется ручонками мне в волосы, боль напоминает о том, что отец будет в ярости. Еще бы, ведь меня столько времени не было дома. После нескольких счастливых мгновений его тяжелые кулаки вернут меня в суровую реальность. Ну да ладно: миг радости того стоил. Но все–таки частичка меня омертвела в те годы. Так же как мое тело до сих пор хранит следы отцовского гнева, душа моя покрыта трещинами и вмятинами, которые никогда не сгладятся.

3 В поисках укрытия

Конечно, мою жизнь нельзя назвать счастливой, она скорее ужасна, но я привыкла. А вот из–за маминых страданий действительно разрывается мое сердце. Папины кулаки сминают мою хрупкую маму, как тряпичную куклу. Я больше не могу это выносить.

Она всегда старается меня поддержать, а у меня никак не получается ее защитить и хоть как–то ей помочь. Я могу убираться, смотреть за детьми, показывать ей свою любовь, могу вместо нее вести домашнее хозяйство, но у меня никак не получается сделать ее счастливой, хоть как–то облегчить ее душевные страдания. А ведь для меня нет никого дороже мамы. Отец избивает меня каждый день, но маму он бьет с особенной ненавистью: он знает, что так может мне причинить боль. Его ярость питается ревностью: он никак не может смириться с удивительным согласием, царящим между нами. И он заставляет нас платить за ту безграничную любовь, которая ему недоступна. Очень дорого платить.

Как–то раз, вернувшись с прогулки к храму, я обнаруживаю маму лежащей на земле. Она держится правой рукой за поясницу и пытается подняться, опираясь на стену. Оленьи рога - подарок одного папиного знакомого, обычно висящий на стене, - теперь валяются на полу. Украшение лома превратилось в пыточное орудие. Мама поворачивается ко мне, бледная, с запавшими глазами, и я вдруг понимаю, как она постарела.

Маленький столик, на котором обычно лежат молитвенные четки и стоит фотография далай–ламы, отброшен в сторону. Сейчас я уже не помню, что конкретно произошло в тот день. Может, мама недостаточно быстро подала отцу ужин? Или отважилась спросить, почему его не было дома? Не важно… Он грубо толкнул ее, чтобы она замолчала. Она ударилась о стену, а когда попыталась сохранить равновесие, нечаянно опрокинула большой металлический сундук, куда мы обычно складываем вещи. Тогда отец сорвал со стены рога и принялся бить маму по спине.

Я почувствовала, как. во мне закипает злость - подобно лаве в жерле вулкана. У меня темнеет в глазах от ярости. Чтобы сдержать ее, я рефлекторно щипаю за ножку малыша, который, как обычно, висит у меня за спиной. Я понимаю, как это несправедливо, просто он оказался рядом в самый неподходящий момент. Перепуганный братик начинает плакать.

- И только попробуй сказать, что ты его не ненавидишь! - кричу я маме.

Злость сковывает мои движения. Я судорожно сжимаю кулаки, мне кажется, что, если я сделаю хоть шаг, последствия будут ужасны. Я закрываю глаза и делаю глубокий вдох, перед тем как помочь маме подняться. Отец так сильно избил ее, что мне приходится практически нести ее на себе. Она не намного крупнее меня (к тому времени мне уже исполнилось десять лет). Мне удается довести маму до кровати.

- Брось его, уходи, зачем ты остаешься? Уезжай к своему брату, пожалуйста, мама, отец убьет тебя…

- Не говори глупостей, Помо… А что после этого? Что я буду делать? Кто будет меня кормить?

- Ты? Что бы я ни сделала, куда бы ни ушла - здесь мой дом и моя семья. Я должна заботиться о своих детях. И потом, ты же знаешь, когда твой папа не теряет над собой контроль, он самый лучший муж и отец.

- Когда, когда, когда!.. Да он каждый день теряет над собой контроль! К счастью, он хотя бы изредка ведет себя по–человечески… Ненавижу его!

Я раз за разом повторяю эти слова. Костяшки пальцев побелели - так сильно я вцепилась в изголовье кровати. Я больше ни о чем не думаю, ничего не чувствую, я все еще здесь - но уже теряю связь с реальностью. Братик до сих нор плачет, и я вдруг понимаю, как виновата перед ним. Это же невинный младенец, так за что я его обидела? Я ненавижу жестокость, растущую в моей душе. Но зато прекрасно знаю, откуда она берется: ведь ярость может передаваться от отца к дочери, не так ли?

У меня начинают дрожать губы, я стараюсь сдержать слезы, подступившие к глазам.

- Помо, доченька, что такое?

Мама сидит рядом со мной, я вижу, как она волнуется. Она мягко кладет руку на мой лоб. Такое легкое, нежное прикосновение, словно птица садится на ветку. Я открываю глаза. Мама пристально смотрит на меня и пытается угадать, что творится в моей голове. Ей прекрасно известно, какая буря бушует в моей душе. Она тихо накрывает мои пальцы, все еще судорожно сжимающие спинку кровати, своей теплой, шероховатой ладонью. Я смотрю на наши руки: у мамы рука красная, широкая, с потрескавшейся грубоватой кожей, у меня - маленькая, в царапинах. Внезапно на меня наваливается чудовищная усталость. Если бы я могла, то сползла бы на пол, совсем как ношеная рубашка, упавшая на землю и превратившаяся в бесформенную тряпку. Ярость уступила место изнеможению. Я чувствовала себя полностью опустошенной.

- Конечно, твой папа далек от совершенства. Но я никогда, никогда не смогу его ненавидеть. И знаешь почему?

- Потому что именно он подарил мне мое главное сокровище. Тебя и твоих братьев. Благодаря отцу у тебя есть крыша над головой. Благодаря отцу ты всегда ешь досыта. Он тебя вырастил и воспитал. Именно за это я буду ему благодарна до конца своих дней. И послушай меня, доченька. У твоего отца нет причин ненавидеть меня и вымещать на мне свою злость. Но этого хочет моя карма. Наверное, я очень плохо вела себя в прошлой жизни, и я плачу за свои ошибки теперь, так что хватит об этом говорить. Я рада, что в мамином сердце столько терпимости и сострадания. С тех пор каждую неделю, заметив, что во мне растет ярость, она начинает меня успокаивать. Мама хочет, чтобы я поверила в то, чему она сама верит, ведь вера действительно спасает ее в самые ужасные времена. Она защищала меня, с помощью бесконечных разговоров и постоянного внимания и ласки поддерживала в моей душе ростки доброты, открытые всем ветрам и бурям. Долгие часы уборки и готовки превратились в уроки терпимости и сострадания, мы разговаривали, разговаривали, и я наконец–то почувствовала, что в моем сердце есть что–то, кроме страха и ненависти. Кухня стала местом, где в моей душе зародились все положительные начала, которые позже я развила при помощи учителя.

Мама, как и все буддисты, считала, что каждое действие непременно будет иметь последствия - в этой жизни или в следующей. Что все наши перерождения влияют на настоящее, да и оно является лишь очередным звеном цепи. И мне очень хотелось верить в то, что в следующей жизни ее щедро вознаградят за доброту и понимание.

В маминой душе нет бунтарства. А в моей есть.

Это часть моей натуры. Я не хочу подчиняться. Не хочу быть рабой мужчины или превращаться в тупое безропотное животное. Лучше умереть, чем всю жизнь зависеть от того, с какой ноги встало существо, которое ничем от тебя не отличается, если не считать штуки между ног и права получать образование. Я смотрю на маму и понимаю, что мне не нужна такая жизнь. Мама говорит мне о любви, а я чувствую, как с каждым днем в сердце растет ненависть. По утрам я приношу отцу чай, днем таскаю воду для его работы, вечером мы ужинаем вместе - и чувствую, что больше не могу терпеть. Меня пугает его союз с мамой, поскольку в нем я вижу свое будущее. Кому отец решит отдать меня в жены? Не хочу, чтобы меня, как маму, выдали замуж за человека, годящегося мне в отцы, который будет обращаться со мной как со служанкой.

Внутри меня с каждым днем росла сила, душившая желание быть хорошей дочерью, которая чтит своих родителей и во всем их слушается.

И мама это прекрасно понимала. В плохо освещенной кухне она прижимала меня к своей теплой груди, плакала - и в промежутке между двух ее слезинок случился решительный поворот в моей судьбе. Наверное, я всю жизнь копила для этого силы и храбрость. Я просто спросила маму:

profilib.net

Ани Чоинг Долма - Меченая

Октябрьским утром 1998 года мы приземлились в Миннеаполисе. Город встретил нас пурпурно–оранжевым осенним многоцветием. От морозной свежести перехватывает дыхание, щеки краснеют: то ли от ветра, то ли от счастья. Для меня путешествия уже вошли в привычку, но моих подруг ожидает много сюрпризов. Мы остаемся в Миннеаполисе на девять дней. Каждое утро мы покидаем гостеприимный дом Стива, совсем недавно наполнившийся шумом и детским смехом - у Тиббеттсов родилась тройня, поэтому у жены музыканта практически не осталось свободного времени, - и отправляемся репетировать. По дороге на студию мои подруги с изумлением смотрят по сторонам. В Непале города похожи на муравейники, даже в деревнях улицы редко бывают безлюдными. А здесь нам навстречу попадаются лишь машины. Почему–то в деловой части города люди встречаются крайне редко.

- Что–то я не понимаю, - Сонам Вантмо наконец–то решается задать вопрос, - а где же все американцы?

Стив хохочет:

- Дома, конечно! Сейчас на улице слишком холодно, вот никто и не выходит…

Честно говоря, первые дни, проведенные в Соединенных Штатах, кажутся нам немного скучными. Мы либо работаем, либо сидим дома. Стив выбивается из сил, пытается помочь жене и сам заботится о нас. Поэтому мы каждый день питаемся полуфабрикатами. Сонам Вангмо и Сита не знают, что и думать: мы никогда ничего подобного не пробовали и даже представить не могли, что в Америке люди едят странные замороженные блюда…

Все налаживается, когда нам удается уговорить Стива отвезти нас в супермаркет. Нам необходимо нормально питаться! В Сингапуре я уже посещала большие торговые центры, но мои подруги не видели ничего подобного. Они медленно холят между рядов, вертят головой, пробуют на ощупь все продукты, до которых могут дотянуться, и со смехом наполняют тележку. В этот вечер место у плиты заняла Сита, чей кулинарный талант известен всему монастырю. Ужин превращается в праздник живота, во время которого все, включая Стива и его жену, возносятся на вершину гастрономического блаженства. И наконец–то наедаются вдоволь.

А потом начинается турне. Конечно, оно отнимает у нас много сил, но дарит просто незабываемые впечатления. Начинаем с Нью-Йорка; кстати, город нам очень понравился, особенно нас порадовали толпы народу на улицах… Значит, американцы все–таки существуют! За месяц мы дали двадцать концертов, провели уйму времени в микроавтобусе, переезжая из города в город (например, дорога из Массачусетса в Миннесоту заняла двадцать семь часов). В нашей команде шесть человек: три девушки из Непала, Стив, его давний друг Марк Андре- сон, барабанщик и страстный поклонник экспериментальной музыки, а также Коди - брат и единомышленник Марка. На ночь мы чаще всего останавливаемся в мотелях, причем в качестве оплаты Стив и Марк дают концерты прямо на месте. А мы, монахини, постепенно открываем для себя эту странную страну. Для моих подруг все здесь в новинку: шумные магистрали, роскошные рестораны, сверкающие витрины, круглые глаза зрителей, которые не могут удержаться и удивленно рассматривают наши бордовые платья, обнаженные руки и бритые головы… Надо сказать, что Сига и Сонам Вангмо отвечают американцам тем же - вот что называется культурным шоком!

Мы выступаем всюду: в церквях, концертных залах, домах культуры и на музыкальных фестивалях. Публика у нас самая разнообразная: молодые, старые, буддисты, католики, протестанты. В противоположность Стиву с его беспокойным характером, я почти не волнуюсь. Я уже приняла решение, зачем теперь–то переживать? Я сижу на сцене, поджав ноги, передо мной на маленьком столике лежат молитвенные книги, и я пою - так, как пела всегда, с абсолютно тем же чувством. Единственная сложность состоит в том, что я не привыкла к музыкальному сопровождению. Иногда я сбиваюсь с ритма, а Стив с некоторым раздражением напоминает мне: "Вместе, мы должны выступать вместе!" Я пытаюсь объяснить ему, что красота духовных песен - в их свободе. Я всегда пела так, как хотело того мое сердце, и мне сложно под кого–то подстраиваться. Но со временем я привыкла. И он тоже. Не знаю как, но мой голос и его инструменты сумели найти общий ритм. Стив очень уважительно относится к нашему пению; иногда мы практически замолкаем, затем звук начинает медленно расти, а он вливается в нашу тишину и усиливает самые напряженные ноты. Такие композиции получаются одновременно волнующими, трогательными и естественными.

Мне нравится, когда акустическая гитара Стива и ударные Марка сопровождают мой голос. А еще мне нравится, что наша публика, которая по большей части ничего не знает о буддизме или знает крайне мало, приобщается к этой религии посредством наших песен; пусть люди не понимают слов, но нам удается затронуть их душу. В перерывах я рассказываю, о чем идет речь в молитвах, когда и где они возникли. Некоторым молитвам уже почти тысяча лет, и этот факт очень впечатляет американцев. Часто мы со Стивом говорим по очереди, причем у нас получается довольно живой диалог. Постепенно наша команда завоевывает успех…

- Смотри, Ани, про нас напечатали в "Филадельфия инквайер"!

- А что там?

- Цитирую: "На концертах этой группы вы наблюдаете процесс рождения хрупкого чуда"…

Стив на седьмом небе от счастья. Он забывает о недопитом кофе и замирает с бутербродом в руке. Я смотрю на него с улыбкой: он счастлив, и я этому рада. Повернувшись к Марку, Стив продолжает читать вслух некоторые места из статьи:

- "Именно в одном из монастырей Непала Тиббеттсу удалось отыскать Истинный Голос. Подобная манера исполнения пришла к нам из глубины веков… удивительные религиозные песни, которые рассказывают нам о любви к людям и вере в себя. "В Непале мы можем петь целый день без остановки, чтобы достичь полной гармонии. Но здесь у людей явно не хватает свободного времени, поэтому мы отнимем у вас всего лишь пару часов", - шутит Чоинг Дролма". Конец цитаты!

Мне с самого начала понравилось давать интервью. И как раз во время одного из них мне удалось сформулировать идею, которая давно уже во мне созревала. Именно этой весной я решаю основать школу для непальских монахинь. Тогда же я понимаю, сколько денег мне потребуется. В конце интервью американский журналист спрашивает меня:

- О чем вы мечтаете, Ани Чоинг?

- Я хочу создать школу для монахинь Непала!

Эти слова вырвались сами собой. Хотя, если честно, подобные мысли уже давно не давали мне покоя. Меня всегда поражало невежество непальских и тибетских девочек, скажу больше: меня глубоко возмущал этот факт. Даже с четырьмя годами школы я была исключением. Более того, врожденная сообразительность и способность схватывать на лету информацию позволили мне перескочить сразу несколько классов и получить базовые знания во многих областях, например в алгебре и истории искусств. За эту возможность я должна благодарить отца. Маму учил читать мой дедушка - и получалось у нее гораздо лучше, чем у мужа. Образование всегда было и остается слабым местом Непала. Например, в государственных школах, которые может посещать любой ребенок, оно находится на очень низком уровне. Мужская часть населения в большинстве своем умеет считать, знает несколько английских слов и пишет на непальском языке. А вот женщины…

В Наш Гомиа девяносто процентов монахинь с трудом пишут и читают. Они разбираются в священных текстах, потому что занимаются по ним в течение десятилетий, но при этом не могут их переписать или прочитать. И многие уверены, что этого достаточно: кому нужны образованные монахини? Да никому! В культуре Тибета женщина традиционно служит своему мужу или монастырю. А если у женщин нет никакого образования, то они ничего не знают и сплотить их может только физический труд. Вот так распределяются роли в моей стране. Мужчины учатся, а женщины занимаются домашним хозяйством… А монахи между тем являются носителями всевозможных знаний. Я так восхищалась ими в детстве! Они дни напролет проводят над книгой, приобретают воистину энциклопедические познания - и всеобщее уважение. А на долю монахинь выпадает крайнее невежество. Хотя многие из них искренне мечтают получить образование. Итак, желание есть, но нет ни средств, ни людей, которые стали бы этим заниматься.

Я давно решила бороться с подобной несправедливостью и захотела создать учреждение, где монахини смогут учиться и познавать мир, используя лучшие пособия и последние технические достижения. В Непале никто никогда не пытался сделать так, чтобы у женщин, посвятивших себя религии, наравне с монахами–мужчинами появились доступ к знаниям и возможность реализовать свой интеллектуальный потенциал. Им разрешают медитировать, но не дают работать головой. Никто и не мыслит о подобных вещах, настолько в наших душах укоренились древние традиции. Но пришло время это изменить. И в Соединенных Штатах я обрела уверенность в том, что смогу добиться того, о чем мечтаю. После концертов к нам всегда подходило множество людей, они задавали десятки вопросов, чтобы утолить свое любопытство. Так вот, американцы были шокированы тем, что непальские девочки почти не имеют возможности получить образование.

Между тем восхитительные впечатления о заграничном турне были омрачены одним событием, которое меня весьма огорчило. Вечером после послед–него концерта мы укладываемся спать, и вдруг Сонам Вангмо (третья монахиня, поехавшая с нами в Штаты) заходит в нашу с Ситой комнату:

- Чоинг, Сита, я пришла с вами попрощаться.

- Конечно, спокойной ночи!

Нет, я действительно хочу попрощаться. Завтра я ухожу. Я не вернусь с вами в Непал. Я остаюсь. Три месяца поживу в Нью-Йорке, осмотрюсь, а потом решу, что буду делать дальше.

profilib.net

Ани Чоинг Долма - Меченая

1 Меченная

Я родилась в Катманду, в квартале Боднатх. Это маленький кусочек Тибета, затерявшийся в Непале. Большая каменная дверь обозначает вход в наш район. До нее - Непал. За дверью - мы. Улицы разбегаются во все стороны от stupa - огромного буддистского храма, расположенного в самом центре квартала. Мама часто с гордостью говорит, что наш храм один из самых больших в стране. Вечером там собирается много семей, чтобы помолиться и обсудить последние новости. У жителей Тибета давно вошло в привычку прогуливаться вокруг своих храмов, причем всегда в одном направлении, слева направо - это очень важно; они мимоходом задевают крылья молитвенных мельниц, закрепленных на стенах, и негромко произносят священные тексты. Тысячи треугольных флажков - разноцветных lung–tas - хлопают на ветру. Слышатся разговоры тибетских торговцев, многие люди пьют po–cha - чай с прогорклым маслом из молока яков; возле храма можно купить momos - пельмени с мясом или с овощами, такие же вкусные, как в Лхасе, столице Тибета. Рядом с нами живут непальцы, и всех вполне устраивает такое соседство. В моих венах течет тибетская кровь родителей, но сама я считаю себя тибето–непалкой и очень горжусь тем, что появилась на свет в стране Будды.

Мои родители по отдельности покинули родную страну в пятидесятых годах двадцатого века, когда китайские коммунисты захватили Тибет и начали убивать и сажать в тюрьму всех, кто противился их режиму. Мама с папой оба приехали из Камы - области на востоке, но из разных деревень.

Так как их семьи пользовались достаточным уважением, сначала они обосновались в Индии, где у них было много знакомых. Родители почти ничего не рассказывают о том, как они жили прежде. Иногда по вечерам, когда к нам приходят гости, я слышу, как они делятся воспоминаниями. Нельзя сказать, что тут им плохо живется, напротив, гораздо легче, чем в горах, откуда им пришлось бежать. Как и многие наши соседи, мама с папой носят традиционные тибетские одежды: платья, застегивающиеся спереди и перевязанные куском цветной ткани на поясе. Папа на две головы выше других мужчин; у него длинные волосы, которые он собирает в тонкий конский хвост. У мамы тяжелые черные косы, спускающиеся почти до колен. Она помогает папе с работой и, конечно, делает все по дому. Мы живем все вместе в одной комнате. Здесь мы работаем, готовим, едим и спим. Все делаем. Именно здесь папа изготавливает религиозные статуэтки. Это довольно трудная работа, для нее нужны полный покой и сосредоточенность. Когда поздно вечером папа откладывает в сторону инструменты, вдоль стены выстраивается множество статуэток. Для работы папа использует несколько формочек, в которых плавит бронзу и медь. Потом он красит фигурки при помощи опасных материалов - мне к ним нельзя прикасаться. Я плотно прижимаюсь к противоположной стене и вдыхаю странные запахи. От них у меня туман и соломе, носом я чувствую себя как–то странно, все вокруг плывет и качается. Запах из бутылочек с черепами уносит меня все дальше и дальше от реальности. Я люблю наблюдать за тем, как папа работает, сижу тихо–тихо, чтобы ему не мешать.

Когда мои родители познакомились, они уже были влюблены. Но не друг в друга. Папа жил с женщиной, которую считал своей второй половинкой. У стих родился сын - мой сводный брат. И они были очень счастливы. А мама всем сердцем любила одного тибетского военного, которого видела очень редко, потому что он постоянно разъезжал по делам службы. Она постоянно писала ему письма (мне это всегда казалось очень, романтичным). Потом у них родилась дочка. Маминому отцу совсем не нравился ее выбор. Я видела дедушку всего один раз в жизни, но и тогда он не раз упоминал об этом мужчине и ругал его почем зря. Когда папина жена умерла (это произошло в Индии), маму сразу же выдали за него замуж. Да, так все и произошло, она даже слова сказать не успела. Дочери не обсуждают решения отцов. Таковы местные обычаи: судьба детей решается родителями. У них не было даже брачной церемонии. На это не хватало ни времени, ни денег. Их просто свели вместе, вот и все.

В любом случае, никто и не хотел устраивать праздник: папа только что потерял свою возлюбленную, мама давно не получала вестей от своего мужа, поэтому ей пришлось отдать дочь на воспитание его отцу и тете. И однажды утром, с сердцем, переполненным горечью отчаяния, она переступила порог своего нового лома. Ее второй муж был на двадцать пять лет ее старше. Чтобы она прекратила плакать, ей рассказали, как ее возлюбленный безропотно принял финансовую компенсацию от моего папы - тот заплатил ему за его жену. Таковы обычаи Тибета: можно за деньги забрать чужую супругу. Этот человек не сделал ничего, чтобы вернуть ее, он просто взял предложенную сумму. Мама думала, что ее сердце разорвется от горя - ведь ее легко забыл тот, кому она отдала всю свою любовь. Но она смирилась. Не знаю, плохо это или хорошо, но я появилась совсем скоро после их свадьбы. Я - дитя принудительного брака.

Мама родила дома, на десятый день четвертого месяца по лунному календарю, в год Крысы. По крайней мере, так она мне всегда говорила, но мне кажется, что она не помнит точной даты. Здесь этому не придают большого значения. Мама была беременна восемь раз, но выжили только четверо детей. Один из двух. Смерть так же сильна, как и жизнь. Круговорот жизни и смерти слишком сложен, чтобы останавливаться на каком–то конкретном числе… Когда меня спрашивают о дате моего рождения, я, не испытывая большого желания вступать в бесконечный разговор о том, почему я не знаю день своего рождении, отвечаю: "Четвертое июня 1971 года" - и все довольны.

Как только мне исполнилось пять лет, мама решила, что я уже достаточно взрослая, чтобы ей помогать. Рот, который требует еды, должен зарабатывать свой хлеб. Я должна была обеспечивать дом водой. Каждое утро и каждый вечер я брала два ведра и шла к общественному фонтану, минуя несколько улиц. Было тяжело, и я шла осторожно, чтобы не расплескать воду Мне очень правилось помогать маме, и я радовалась любой возможности что–то сделать для нее. Я прекрасно видела: мама несчастна, хотя она никогда по–настоящему не жаловалась. Папа часто приходил домой пьяный и избивал жену за любой пустяк. Когда у него заканчивались силы, он падал на кровать или прямо на пол и засыпал. Под звуки его пьяного храпа я подползала к маме и прижималась к ней. Я осторожно дула ей в уши - это была единственная известная мне ласка. И мы засыпали, обняв друг друга, лежа на ледяном бетоне, подальше от родительской постели. Когда холод становился совсем невыносимым, мы просыпались, и мама уходила на свою кровать и укладывалась рядом с мужем, словно ничего не произошло. А я ложилась в свою постель, стоявшую в углу. Прижималась спиной к стене, словно хотела ее оттолкнуть, и обхватывала руками колени. В таком положении я могла наблюдать за родителями и видеть, все ли хорошо. А если отец вдруг просыпался и вспоминал о своем долге, грубо раздвигая бедра безропотной жены, я отворачивалась, чтобы не смотреть, но я все слышала.

В шесть лет я начала угадывать настроение отца по его злобному взгляду, по тому, как сжимались и разжимались его челюсти, хотя во рту ничего не было. Но он точно что–то жевал. Только вот что? У него всегда в запасе была пара причин для побоев. Очень скоро мамины страдания перестали утолять его ярость. Сначала она пыталась меня защитить, но безуспешно. Когда отец ударил меня в первый раз? Мой мозг предпочел стереть воспоминания об этом, но я была уже достаточно взрослой, чтобы не забыть.

В то утро я работала на улице вместе с нашими соседками (их обеих звали Долма). Одна из них придумала соревнование: кто лучше начистит посуду. Алюминий чернел при контакте с огнем, и кастрюли приходилось долго скрести для того, чтобы они снова засверкали. Мы сидели перед домом, на маленьких ступеньках, чтобы не запачкать одежду, и, вооружившись пучками листьев маиса и соломы, как одержимые терли стенки посуды, стремясь уничтожить малейшие пятнышки копоти. Мы смеялись, представляя, что эти кастрюли сделаны из серебра, а не из алюминия. На самом деле мы никогда не видели настоящего серебра, но Долма рассказывала, что оно есть в монастыре. Я сосредоточенно терла пятно на дне кастрюли. И до такой степени ушла в работу, что не услышала, как меня зовет отец.

Вдруг он возник прямо передо мной. Огромный и пугающий. Я сидела на земле, поэтому он показался мне похожим на великана (я сразу подумала о рисунке, который видела в одном журнале, когда последний раз ходила в бакалейный магазин) или на зеленого монстра, на чьих мускулах с треском рвалась рубашка, с угрожающим видом наблюдающего за маленьким человечком. Что со мной будет?

- Помо, ты что тут делаешь? Я тебя ищу уже десять минут!

Помо по–тибетски значит "девочка", меня все так зовут. Мое настоящее имя - Дролма Тсекуид, но им никто не пользуется. Я всегда была Помо. Девочкой.

- Прости, папа, я тебя не слышала, мы играли в dohori, пока чистили посуду.

Dohori это такая словесная игра. Ты поешь какую–нибудь фразу, и тебе должны ответить в рифму.

- Значит, dohori?

Он хватает меня за волосы и поднимает вверх, как куклу. Я не могу освободиться и, чтобы не было очень больно, становлюсь на цыпочки, пытаюсь стать выше - только тогда мне удается поспевать за ним. Я знаю, что если упаду, то он потащит меня за волосы по земле. Ноги заплетаются, а руками я инстинктивно хватаюсь за него. Он останавливается и грубо отталкивает меня. И я падаю. Одна и другая Долма уже успели сбежать.

Я съеживаюсь возле подпорки у входа в наш дом. Отец идет внутрь, я - за ним.

- Ты прекрасно знаешь, что мне нужна твоя помощь!

profilib.net

Ани Чоинг Долма - Меченая

Я успела привыкнуть к долине Катманду, раскинувшейся у моих ног, а они живут на куда меньших пространствах. Мне очень понравилось в одиночку гулять по огромному Сингапуру, ездить на автобусе, часами разглядывать витрины, пробовать необычные блюда, обладающие невообразимым вкусом. Я смогла ощутить и полюбить непрерывное биение сердца большого города, с удовольствием вспоминаю приветливость тех, с кем успела встретиться, но все же я бесконечно рада тому, что вернулась домой.

- А себе–то ты что купила?

Я показала две пары туфель, которые подарили мне друзья. Обожаю туфли. Если бы я не была монахиней, то обязательно стала бы fashion victim - жертвой моды! Мне безумно нравится красивая, хорошо скроенная одежда из дорогих тканей. Наверное, это у меня от отца… Религиозные одеяния не отличаются особым разнообразием. Лишь в том, что касается обуви, я могу проявить хоть немного фантазии. Я всегда стараюсь выбирать простые и элегантные туфли. Это единственная уступка истинно женскому кокетству. Мои китайские друзья знали о моей маленькой слабости и любезно подобрали мне красные мягкие туфельки и коричневые мокасины.

Отец до сих пор молчал и с задумчивым наслаждением нюхал свою рубашку. Я подарила ему французские духи. Он словно опьянен, но на этот раз счастьем. Больше всего его сводят с ума зеленые купюры, весьма своеобразным способом разложенные на столе. Он не может оторвать от них взгляд, ему кажется, что там сотни долларов. Часть банкнот отец распределил по кучкам, часть лежит просто так.

Невольно я жду хоть какой–то благодарности. Мне достаточно одного короткого слова "спасибо". Но отец молчит. Я поворачиваюсь к нему. Мы смотрим друг другу в глаза. Этот молчаливый обмен взглядами заменяет тысячи слов. Я все прекрасно слышу и чувствую. Его гордость. Счастье. Восхищение. Его дочку пригласили на другой конец света, и вот она вернулась домой, с множеством подарков. Он никак не может в это поверить. Хотя понимает, что в глубине души всегда знал, что его Чоинг - не такая, как все. По выражению отцовского лица я вижу, что радость переполняет его сердце.

За пять недель, проведенных в Сингапуре, я старалась экономить каждую монетку. Первый раз в жизни я откладывала что–то про запас. Там я получала множество приношений; по буддийской традиции люди дарят подарки монахам и монахиням, чтобы те молились об их благополучии. Жители Сингапура оказались очень щедрыми, и мне удалось скопить около тысячи долларов. Я аккуратно складывала купюры в красную кожаную сумочку, которую мне подарила подруга. И каждый раз, когда я клала туда очередную бумажку, то думала об отце, о том, как я приеду и протяну ему целую пачку долларов.

С тех пор как шасси самолета коснулось асфальта аэродрома, у меня из головы не выходила лишь одна мысль: отдать все деньги отцу. В сумочке было столько купюр, что я с трудом могла ее закрыть.

- Держи, это тебе!

Как только я переступила порог родного дома, сразу протянула деньги слегка озадаченному отцу:

- Держи, говорю, это вам.

Пытаюсь приглушить нотку триумфа в своих словах, но не могу. Никогда еще я так собой не гордилась. Я всегда хотела сделать свою семью счастливой!

- Тебе больше не понадобится содержать меня, обещаю. Отныне я буду заботиться о вас…

И я говорю правду. Учитель постоянно повторял мне, что родители - самые важные люди в нашей жизни. Надо относиться к ним очень бережно, отдавать им всю любовь, которую они подарили нам, когда мы были еще беспомощным пищащим свертком. Они заботились обо мне после того, как я родилась, а теперь я должна о них позаботиться. Для буддиста нет более почетной и добродетельной обязанности. Родители подарили мне самое драгоценное - жизнь. Я никогда не смогу отблагодарить их за это сполна. До конца их дней я отдавала им все, что могла, и не попросила ни гроша.

В 1991 голу, когда отец решил построить новый дом, чтобы переехать, я помогала родителям как могла. Дела у отца шли хорошо; каждый раз, уезжая за границу, я увозила с собой его статуэтки на пролажу. В Гонконге и Тайвани они стоят больше, чем у нас, в Катманду. Некоторые монахини из Наги Гомпа не очень хорошо относятся к тому, что я занимаюсь торговлей. Именно в это время злые языки дали мне прозвище Бизнес–монашка. Но мне было все равно, потому что у меня была одна четкая цель - сделать свою семью счастливой. В тот год я очень много времени провела в Боднатхе. Мне приходилось руководить работами, потому что отец был на это явно не способен. Как наивный ребенок, он доверял сомнительным подрядчикам, постоянно уходил со стройплощадки и был слишком сговорчив с рабочими. Я - нет.

Я приезжаю в Боднатх так часто, как могу, стараюсь заключить самые выгодные контракты, ищу архитекторов, руковожу процессом и внимательно слежу за тем, чтобы нас не обвели вокруг пальца. Я нахожусь на стройке с восьми утра до восьми вечера. Мое постоянство и серьезный подход к делу сначала вызывают любопытство у соседей, а потом они начинают меня искренне уважать. Однажды мужчина, друг моих родителей, которого я едва знаю, подходит ко мне (я заметила, что он и его жена часто за мной наблюдали) и замечает:

- Твоим родителям очень повезло, что у них есть такая дочь, как ты!

- Спасибо. Мне тоже повезло. Я занимаюсь этим, потому что мне нравится.

- Да, я вижу…

Он явно чувствует себя немного неудобно, поэтому начинает рыться в кармане. Достает фотографию и неловко протягивает ее, широко улыбаясь.

- А я тебе уже рассказывал о своем сыне? Он живет в Сингапуре, занимается государственными делами… Хороший мальчик. Что скажешь насчет того, чтобы стать моей невесткой? Мы с женой будем очень рады ввести в семью такую преданную, отважную и работящую девушку. Да ты к тому же еще и такая милая…

Он снова улыбается, его самоуверенность и у меня вызывает желание смеяться. Я решаю воспринять его слова как шутку, чтобы он не почувствовал себя неловко, а еще для того, чтобы поскорее прекратить этот нежелательный разговор. Мне двадцать лет, и я действительно довольно симпатичная. Я прекрасно вижу, что нравлюсь мужчинам, даже несмотря на религиозные одеяния. В квартале меня называют прелестной монахиней. Иногда девушки, слишком рано пришедшие в монастырь, потом меняют свое решение и выходят замуж. Уступая просьбам и желаниям мужчин, они отказываются от монашеской судьбы и вступают в брак. Я знаю, что это случается чаще, чем люди могут себе представить. Но со мной этого не произойдет. Когда я начала путешествовать и вести себя не так, как "традиционные" монахини, родители испугались, что я уйду из монастыря. Многие сплетничали за моей спиной, и мало кто верил в мою твердость. Но я никогда бы не осмелилась опозорить родителей перед лицом всего общества: в нашей стране очень плохо относятся к тем, чья дочь отказалась от религиозной стези. Я, конечно, ни за что на свете на это не пойду. И уж тем более ради соседского сына. Хотя в прошлом году, в Наги Гомпа, мне довелось встретиться с молодым странствующим монахом, который мне очень понравился. Я видела его всего три или четыре раза. Он сопровождал своего учителя и провел у нас в монастыре несколько дней. Я с ним ни разу не заговорила. Но когда мы смотрели друг на друга, наши взгляды были красноречивее всяких слов. Во всяком случае, для меня… Монах был очень красив: чистая гладкая кожа, белые зубы, добрая улыбка. Все, что было между нами, это случайные прикосновения рукавов в коридорах монастыря, ищущие взгляды, легкое покалывание в затылке от того, что кто–то тайком смотрит на тебя, запах, разливающийся в воздухе, запах, который пьянил меня… Когда я видела молодого странствующего монаха, мое сердце стучало так сильно… И я спрашивала себя: "Неужели ты этого хочешь? Уйти из монастыря с мужчиной и стать его женой?" Ответ приходил незамедлительно - громкий, пронзительный, как крик в голове: "Нет! Нет! Нет!"

Мне не пришлось бороться со своим желанием, поскольку осознание того, что мне будет лучше без мужчины, впиталось в мою душу, стало инстинктом. Я слишком люблю свободу, чтобы позволить кому–то приковать меня к себе.

10 Слабость и сила

Через год новый дом родителей был построен. Теперь это был настоящий дом: двухэтажный, с маленьким двориком и верандой для мамы. Я всем сердцем желала, чтобы здесь на семью нашу наконец–то снизошел мир. Заботилась об обустройстве родных так, как делает это мать, вручая ребенку ключи от его первой квартиры: я действительно чувствовала себя самой взрослой. Родителям больше не надо беспокоиться обо мне, что бы ни случилось, я сама со всем разберусь. Я прошу их только об одном: будьте счастливы. Ради нашей семьи.

На поляне за монастырем, в густой траве, под бесконечным Млечным Путем я лежу одинокой звездочкой, раскинув руки и ноги в разные стороны, и красота ночного неба куда–то уносит меня. Я уверена, что в Непале самое красивое небо. Я провела в монастыре уже семь лет, и все семь лет красота здешних ночей вызывает у меня слезы. Если я сяду, то звезды смешаются с огнями города, роскошным ковром раскинувшегося у моих ног. И мне кажется, что я парю среди ночного неба. После того как я и мои подружки Ани Тара и Гьянатара вечером сходим в туалет, мы убегаем на поляну, чтобы сполна насладиться этими волшебными мгновениями. Я спокойна, как никогда. Глубоко вдыхаю прозрачный свежий воздух, а потом высвобождаю его из легких на одной сдержанной ноте. Люблю петь по ночам, когда меня никто не видит. Голос становится удивительно сильным, что меня порой даже пугает. Наверное, потому, что моя песня обращена к звездам.

- Мне показалось, что сегодня он чувствует себя лучше, чем вчера.

Хриплый голос Гьянатары разрушает тишину:

- Давление нормальное, уровень сахара тоже.

profilib.net

Ани Чоинг Долма - Меченая читать онлайн

Ани Чоинг Долма «Меченная»

Совсем маленькой девочкой Ани Чоинг Дролма — обитательница непальского монастыря, известная сегодня во всем мире под именем «ноющей монахини», которая прославилась своим завораживающим голосом и особой манерой исполнения традиционных тибетских мантр и песнопений, столкнулась с жестокостью и несправедливостью.

Человеком, который принес зло в жизнь маленькой Ани, был ее отец. Он, пьющий и недалекий, с самого раннего детства словно стремился уничтожить собственную нелюбимую дочь, почти ежедневно унижая и избивая ее. Девочке пришлось пройти через страшные испытания, через боль побоев, муку обид и потерь, прежде чем она поняла, что должна пойти по жизни но дорогой ненависти, а дорогой добра и любви.

В тибетском языке есть слово nyingje. Обычно его переводят как «сострадание», но оно скорее означает «повелитель сердца», будучи употребляемо в отношении человека, который занимает наши мысли. В буддизме сострадание — это желание исцелить себя и окружающих от страдания всех форм и в первую очередь искоренить причины физической или душевной боли: невежество, ненависть, зависть, ревность и тому подобное. Альтруистическая любовь воплощается в поиске истоков счастья для всех живых существ.

Мы все настолько погружены в самих себя, что становимся чрезвычайно уязвимыми и легко оказываемся жертвами отчаяния, бессилия и многочисленных страхов. Но если посредством сострадания нам удается развить в себе сопереживание по отношению к страданиям других людей, наше беспомощное смирение превращается в отвагу, забитость — в любовь, узость мысли — в открытость навстречу всем, кто нас окружает.

Обычно степень нашего сострадания и нашей любви зависит от того, насколько хорошо или плохо относятся к нам и к нашим близким другие люди. Поэтому нам очень трудно чувствовать хотя бы симпатию к тем, кто причиняет нам боль. А в буддизме сострадание подразумевает то, что человек абсолютно всем желает освободится от мук, страданий и особенно от ненависти.

В своей биографии Ани Чоинг Дролма рассказывает, как, пережив моральные и физические издевательства жестокого отца, она смогла превратить свою озлобленность в сопереживание, добиться свободы и обрести внутреннюю гармонию после многих мучений. В то же время она с радостью показывает, что избранная ею монашеская стезя заключается не в том, чтобы отказаться «ого всех благ земного существования», а в избавлении от бесконечных ограничений, основанных на боли. Улетевшая птичка не «отрекается» от своей клетки, а оставляет ее ради неба. Но Ани Чоинг не ищет освобождения только для себя, нет, ей этого недостаточно. Все свои силы, весь безудержный энтузиазм она направила на помощь другим: бесприютным монахиням, бедным детям, которые даже не мечтают о том, чтобы ходить в школу, и прочим страждущим. С тех пор как я познакомился с Ани Чоинг и узнал ее в ходе нескольких совместных проектов, меня не покидает ощущение, что она непрерывно ищет тех, кто в ней нуждается. Поэтому го авторские права на ее книгу принадлежат цен тру гемодиализа в Катманду — в память о матери Ани, умершей от почечной недостаточности. Это первый случай за историю страны. Ани хочет, чтобы центр мог спасти всех, кому нужна помощь.

Маттье Рикар

Я ухожу за кулисы, однако в зале все не стихают аплодисменты. Они доносятся до меня еще минут пять. Один из организаторов концерта ласково берет меня под руку и отправляет обратно на сцену:

— Давай, Ани, поприветствуй свою публику!

Я возвращаюсь. Мне сказали, что сегодня пришло четырнадцать тысяч зрителей. Я должна была уже привыкнуть, но до сих пор испытываю невольное волнение. Только что я пела в огромном концертном зале Гонконга, для меня это уникальный опыт: я открыла празднества по случаю десятой годовщины возвращения бывшей британской колонии Китаю. Вместе со мной выступали несколько знаменитых китайских и тайских исполнителей, и все мы пели в сопровождении шестисот буддийских монахов. Шум зала, аплодисменты, восторженные крики, смех коллег — все доносится до меня словно сквозь туман. Я так волнуюсь… Многие монахи подходят ко мне с поздравлениями, говорят о том, как они ценят мое религиозное пение. Я рада, что мои песни доходят до людей. Нет, это не жажда успеха и не тщеславие — мне они безразличны. Это радость от того, что мое послание было услышано. Мои песни говорят о любви, сострадании, они несут людям надежду. И мое сердце переполняет радость, когда я понимаю, что многие разделили мои чувства.

Такси мчится по улицам Гонконга, увозя меня в отель, а я со вздохом выпрямляю ноги. Устала. По прошествии нескольких дней я улетаю в Мюнхен, затем в Мадрид, где у меня запланирован один концерт. И только потом я смогу вернуться и и Катманду, в квартал Боднатх, тот самый, где я появилась на свет тридцать семь лет назад. Да, я устала, по я счастлива. Благодаря этому концерту я заработала немало денег, которые пойдут на обеспечение школы. А остальное не важно. Голос — мой рабочий инструмент. Я веду бесконечную битву против бедности и невежества. Ведь именно бедность и невежество виной тому, что сотни девочек в Непале и Тибете уходят в монастырь, чтобы избежать ада повседневной жизни. И каждая становится монахиней, чтобы не превратиться в домашнюю рабыню, чтобы ее не выдали замуж за грубого мужлана, который будет бить свою жену и заставит ее работать как лошадь. Мне это слишком хорошо знакомо, ведь я — одна из этих девочек. В десять лет я решила, что никогда не выйду замуж. Что никому больше не позволю поднять на себя руку. И в первую очередь — моему отцу.

Отец… Как я его любила! Как я его ненавидела! Он избивал меня, как собаку. Он восхищался мной, как богиней. В моей жизни было два главных мужчины, которые сделали меня такой, какая я есть. Мой отец — потому что он меня бил; мой буддийский учитель — потому что он меня любил. Я обязана им всем, что у меня есть, и я никогда их не забуду. Если бы не ярость одного и сострадание другого, то сегодня я, вне всякого сомнения, была бы женой какого–нибудь торговца старше меня лет на двадцать, покорной супругой, которая, как большинство тибетских женщин, утром обязана готовить, днем — убираться, а ночью — ублажать мужа. Читала бы кое–как, по слогам, но меня бы это не сильно волновало, потому что многочисленные дети занимали бы все мое время, не оставляя мне ни минуты на бесплодные мечтания. Я была бы зависимой и бесправной — сама того не сознавая. Но я избежала этой судьбы. Мне повезло.

libking.ru

Ани Чоинг Долма - Меченая

Такой моя школа вошла в новое тысячелетие. Сколько в нее было вложено усердия, труда и надежды… Надежды изменить жизнь к лучшему. Надежды подарить счастье тем, с кем жестоко обошлась судьба. Отказаться от обреченности. И конечно, не стоит забывать о больших амбициях: "Think big, start small" - "Думай о великом, начинай с малого". Если ты будешь думать о мелких делах, то тем самым существенно ограничишь себе поле действия, и тебе будет некуда развиваться. Для больших свершений нужны большие амбиции. Обожаю эту фразу. Впервые я услышала ее в Сингапуре и с тех пор часто повторяю - каждый раз, когда затеваю что–либо новое. Никогда не думала о том, что мне что–то не удастся. Старалась всегда верить в себя и благородство других людей. И до сих пор такая установка мне очень помогала. Это не высокомерие, просто вера в себя и в жизнь. Мне кажется, чтобы стать сильной, надо почувствовать себя таковой. А я считаю себя сильной. Во всяком случае, не слабее других девушек. И мужчин.

15 Сын

Глаза у него темные, как беззвездная ночь, в них можно утонуть. Они прекрасны. Но странная сосредоточенность взгляда меня немного озадачивает. Ребенок смотрит на меня внимательно, неотрывно, будто целую вечность; ресницы у него длинные, густые, совсем как у девочки, и совершенно неподвижные. Малыш слишком серьезен для своего возраста. Я хорошо знаю женщину, которая протягивает мне его и умоляюще улыбается. Майли - монахиня из Наги Гомпа. Я часто помогала ей в монастыре, потому что девушка пришла из бедной семьи и Злюка ужасно с ней обращалась. Ребенок, которого я вижу первый раз в жизни, - сын ее брата. Его родители умерли. Мать умерла, когда ребенку было всего восемь месяцев, отец - через восемь недель. Майли совершенно не нужен племянник, ей даже не на что его кормить. И она, что вполне логично, обращается ко мне за помощью.

Я беру малыша, не раздумывая. Я не из тех людей, которые задаются тысячей вопросов перед тем, как что–то сделают: я слушаю свое сердце, и оно говорит, что надо помочь мальчику. Ни секунды не задумываюсь о последствиях своего решении, в голове лишь одна мысль: я нужна ему. Вот так неожиданно для всех Сонам Дорже стал моим сыном - за несколько секунд, а не за девять месяцев! В тридцать лет я превращаюсь в мать десятимесячного малыша и воспринимаю это как самую естественную вещь в мире. С утра следующего дня я ношусь но магазинам детских товаров и закупаю все необходимое: кроватку, пеленки, люльку для переноски ребенка, одежду, обувь. Все монахини радуются появлению мальчика, особенно Йеши Ламу… Я не знаю, как зовут малыша, поэтому отправляюсь в монастырь Боднатха и прошу Шоклинг Ринпоче, еще одного сына учителя, подобрать ребенку имя. Это он назвал его Сонам Дорже.

Первое время я очень переживаю за сына. Живот у него раздулся от недоедания; руки, шея, грудь постоянно покрываются белыми шероховатыми пятнышками. Кожа на коленях сухая, как у слона. Но больше всего я опасаюсь, что его спокойствие может быть признаком умственной отсталости. Я вырастила двух братьев, поэтому знаю, как обычно ведут себя дети. Плачут, брыкаются, хватают все, что попадет им под руку, срыгивают, смеются… В общем, живут. Сонам ничего подобного не делает. Его можно было бы назвать смирным, послушным ребенком - но ведь ему даже года нет! Кажется, что он все время погружен в раздумья, в воспоминания о страхе, холоде, голоде и одиночестве. Я так хочу сказать ему: ад позади, малыш, теперь ты в безопасности. Шепчу ему это на ушко, ласково мурлычу, по вечерам пою песни - чтобы он заснул или наконец улыбнулся. Но он словно не слышит меня. Как любая мать, я извожусь от переживаний и воображаю худшее. Вдруг у него неизлечимая болезнь мозга?

Сонам быстро становится своим в нашей общине. Он живет со мной в школе, среди молодых монахинь и профессоров. Мальчик - единственный ребенок в нашей большой семье, поэтому всегда найдется немало тех, кто хочет с ним понянчиться. У меня в то время много работы, и Йешу Ламу очень выручает меня, взяв на себя практически всю заботу о малыше. Он словно наша общая кукла. Вокруг него всегда несколько сестер и мам. Порой я смотрю на него и думаю о том, как извилисты пути судьбы: ребенок, чьи родители умерли, обреченный на жизнь без любви, оказался в мире ласки и теплоты!

Когда я в школе, то стараюсь не расставаться с Сонамом ни на минуту. У нас нет маленькой коляски, так что я ношу его на руках, прижимая к своему сердцу. Сонам цепляется за мою шею, как маленькая мартышка. Я смеюсь - и он тоже иногда улыбается. Месяцы бегут один за другим, и мой малыш начинает вести себя как нормальный ребенок. Вроде бы все в порядке. Я наконец могу вздохнуть спокойно. Он такой славный, никогда не плачет. И я говорю это не только потому, что он мой сын!

Но не все одинаково относятся к происходящему. Появление ребенка в моей жизни вызывает слухи и сплетни, глупее которых я еще не слышала…

- Ани, мне надо сказать тебе кое–что, и, боюсь, тебе это не понравится…

Йеши Ламу стоит в дверях моего кабинета, на руках у нее Сонам, безмятежно лепечущий что–то себе под нос.

- …до меня дошли слухи, что кто–то считает, будто Сонам - твой сын.

- Естественно, он мой сын!

- Нет, я хочу сказать… твой сын. Ребенок, которому ты… как бы так выразиться… подарила рождение.

- То есть мой биологический сын?

- Да. Люди болтают, что ты спала с каким–то мужчиной и забеременела от него…

Бедняжка краснеет от смущения. Я тоже, но от ярости. Меня не должна трогать людская злоба, но я ничего не могу с собой поделать: никому не нравится, когда о нем говорят неправду, а я, в конце концов, тоже человек! Иногда мне плевать на мнение окружающих, а иногда нет. Сейчас я вспоминаю высказывание Будды, которое как–то процитировал учитель: "Они будут винить тебя за то, что ты молчишь, они будут винить тебя за то, что ты говоришь слишком много. Что бы ты ни делала, они будут тебя винить. Люди всегда найдут, за что ругать тебя и за что тобой восхищаться". А еще мне вспоминаются слова учителя, которого я видела по телевизору: "В дерево, приносящее самые сладкие плоды, летит больше всего камней". Иногда люди даже ломают ветви, стремясь добраться до плодов. Но это не мешает дереву расти, крепнуть и цвести. Поэтому не стоит останавливаться, ведь так можно потерять свой путь. Что бы ни случилось, нельзя сдаваться. Так учит далай–лама.

Невежество и злоба некоторых больных духом людей заставляют их порой наносить неожиданные и совершенно нелепые улары. Я - и мужчина? Если бы они не вкладывали в эту сплетню столько ненависти, я бы с удовольствием над ней посмеялась. Но не хочу. Эти бесконечные нападки когда–нибудь меня доведут. Я давно поняла, что нельзя нравиться всем людям; я не привыкла подстраиваться под чужое мнение и стараюсь не обращать внимания на недовольство окружающих. Но я никогда не стремилась их шокировать и старалась сдерживать свой темперамент.

Это касается в том числе и сальсы. Я с детства любила танцевать. В Наги Томна я порой устраивала безумные пляски, чтобы развлечь учителя своими прыжками и импровизированными па. Помню, как однажды на Новый год я устроила настоящее представление, которое очень порадовало публику. Повзрослев, я не бросила танцы. Для меня это естественное состояние, тело само реагирует на музыку. Сальса стала для меня настоящим откровением. Я даже стала посещать занятия и так уверенно двигалась в ритме латино, будто у меня внутри был специально настроенный механизм! Мне случалось танцевать на приемах, куда меня приглашали. Но потом я узнала, что мои поступки вызвали слишком большой резонанс. Монахиня, танцующая сальсу, - слишком вольнодумная идея для отдельных ограниченных личностей. И я могу это понять - потому и прекратила танцевать на публике. Я монахиня, и люди ждут, что я буду вести себя в соответствии с определенными нормами. Я не из тех, кто старается выделиться любой ценой; я не стремлюсь выставлять напоказ то, что я немного отличаюсь от других, - особенно если это может кого–то оскорбить или шокировать. Я понемногу приспосабливаюсь.

Но в случае с Сонамом я всего лишь хотела помочь ребенку, который мог оказаться на улице или умереть с голоду! Скорее всего, он не прожил бы и двух месяцев, если бы его не принесли к нам. Я не сделала ничего плохого. Я соблюдаю основное правило всех монахинь - не вступаю в связь с мужчинами. И очень этому рада! Если бы я захотела выйти замуж, я бы это сделала. Но меня не привлекает физическая любовь. Конечно, никогда не стоит говорить "никогда", но вряд ли я когда–нибудь перестану быть монахиней.

- Вы не жалеете о своем выборе? Что скажете по поводу личной жизни?

Журналисты обожают задавать подобные вопросы. А я отвечаю им правду. Свою правду.

Я ни о чем не жалею. На самом деле я считаю, что получила от судьбы больше, чем может пожелать женщина. Я свободна. Могу спать всю ночь, а если захочу, то и весь день; могу путешествовать, разговаривать с кем хочу - и сколько того требует мое сердце. Никто не имеет права сказать мне: "Тебе нельзя это делать!" или "Да как ты осмелилась сделать это без моего разрешения?!" Я иду куда хочу и когда хочу. И это для меня бесценно. Даже если бы я вышла замуж за любимого мужчину и была счастлива в браке, никто не позволил бы мне так жить. А я свободна. Свободна физически, морально, а также в финансовом плане. Могу помогать другим - и в этом мое счастье. Честно говоря, я не понимаю что такого мне может дать мужчина… ну, кроме скуки, конечно! Лучше уж сесть в тюрьму…

profilib.net

Ани Чоинг Долма - Меченая

Тибетские буддисты считают, что великие учителя способны поддерживать жизнь в умершем теле при помощи силы духа. Их легкие могут перестать наполняться кислородом, а сердце - биться, но благодаря внутренней энергии тело продолжает жить. Для меня это все слишком странно и неожиданно. Я бросаю взгляд на монахов, сидящих в углу, - они без стеснения плачут. Но почему, ведь учитель не умер? Я ничего не понимаю, не знаю, что делать, как себя вести, голова гудит, будто ее зажали в тиски, которые с каждым мгновением сжимаются все сильнее. Наверное, я должна чувствовать боль? По моим щекам медленно текут слезы, но это скорее выплескиваются переполняющие меня эмоции, чем горе. Я по–прежнему ничего не чувствую… хотя нет, меня не оставляет ощущение, что я зависла в каком–то безвоздушном пространстве и никак не могу оттуда выбраться. Я встаю и выхожу из комнаты, дверь оставляю открытой.

Солнце уже встало/ но на улице достаточно свежо. Время будто растягивается, воздух сегодня особенно чист. Я больше ни о чем не думаю.

То, что происходило в следующие часы, превратилось в моей памяти в череду обрывочных картин. Я помню все, но как бы со стороны, в целом. Невозможно отделить боль от возбуждения, тоску от усталости. Я уверена только в том, что по прошествии нескольких дней я очутилась в Катманду, на одной из улочек Боднатха. Тело учителя привезли в город, чтобы все буддисты смогли воздать ему последние почести, ведь до Наги Гомпа довольно трудно добраться. На всем пути следования похоронной процессии люди поют молитвы, жгут эфирные масла и сотни шарфов khata колышутся на ветру. Невозможно описать чувства людей. Погребальные церемонии, которые устраиваются для великих буддийских учителей, длятся сорок девять дней. Тело Тулку Ургьен Ринпоче поместили в стеклянную гробницу на территории Боднатха, чтобы люди могли в последний раз увидеть его перед кремацией. Они молча подходят к учителю и прощаются с ним. Здесь весь Боднатх. Кроме моих родителей. Я пытаюсь бороться с разочарованием, но у меня плохо получается. На горькую боль от потери учителя накладывается еще одно испытание. В то время, когда мне больше всего нужна поддержка родителей, они истязают меня своими обычными проблемами. Я ухожу в угол похоронной комнаты, пытаюсь собраться с мыслями - и тут непонятно откуда возникает десятилетний мальчик в монашеском одеянии и настойчиво тянет меня за рукав:

- Твой брат здесь, он хочет с тобой поговорить.

Я встаю и вижу брата: он плачет.

- Что случилось, почему ты пришел сюда один?

- Пойдем скорее, папа сошел с ума, он убьет маму!

- Да что произошло?

- Она пьет со вчерашнего дня, отец вышел из себя и принялся ее избивать. Пойдем, надо спасать маму!

Я думала, что уже достигла последней грани отчаяния. Оказалось, что нет. Эта новость - как нож в спину. Некоторое время назад я начала подозревать маму в чем–то подобном. У нее странно блестели глаза, щеки краснели сильнее, чем обычно. Я видела, как она идет нетвердой походкой по улицам Боднатха, но решила, что меня обманывают сумерки. Ее дыхание пахло алкоголем. Нет ничего страшного в том, что она время от времени выпивала стаканчик. Но то, что она напивается, как алкоголичка, и сопровождает отца в его пьяных загулах, это выходит уже за всякие рамки. В первый момент я готова была вскочить и побежать домой, чтобы утихомирить родителей. Но я останавливаюсь. Хватит. Мне надоела вся эта комедия. Надоело быть той, кто понимает, прощает, забывает. Я сдаюсь. Сейчас у меня просто нет сил для всего этого. Невозможно заставить людей быть счастливыми, если им куда больше нравится без сопротивления опускаться на самое дно. Я всей душой пыталась им помочь. Я очень хотела бы не замечать их слабостей и принимать своих родителей со всей их ограниченностью. Но я не святая. А теперь, когда мой учитель, человек, который все эти годы поддерживал меня и за руку вел к свету, умер, я не знаю, откуда взять сочувствие и любовь, чтобы снова простить маму и папу. Надо быть слепыми эгоистами или полными глупцами, чтобы не понять: в такой день мне необходим покой! Я ведь все делаю, чтобы они были счастливы. Окружаю их абсолютной любовью, поддерживаю морально и материально - все бесполезно. Будто я поливаю пустыню. Они просто разбивают мне сердце. Говорят, что любят, но никак не подтверждают свои слова. Думают, что только они страдают в этом мире, что у меня нет других дел, как только о них заботиться и волноваться? Хватит. Когда я думаю о том, сколько времени им отдала - времени, которое могла провести рядом с учителем, человеком, искренне любившим меня… Меня начинает душить ярость.

- Уходи! Иди и скажи родителям, что они больше не увидят меня в своем доме. Я устала! Мне надоело тратить на них время и силы. И любовь ко мне пусть оставят себе. Мне она больше не нужна!

Брат удивленно смотрит на меня. Медленно отступает назад, не сводя с меня глаз, потом резко разворачивается и убегает. Я сажусь на место, раздавленная внезапно навалившейся усталостью. Люди в комнате прекратили разговоры и молча смотрят в мою сторону. Это ужасно - сорваться в такой день, в таком месте, когда весь тибетский народ объединен общим горем. Для того чтобы скрыться от людских взглядов, я становлюсь на колени и пытаюсь молиться. Склонив голову к коленям, я ищу потерянный покой. Как же мне не хватает учителя в этот момент! Раньше я бы запрыгнула в первое попавшееся такси и поехала в Наги Гомпа - к наставнику… Даже сейчас я с трудом сдерживаю это желание, ставшее моим рефлексом. С тех пор как я пришла в монастырь, и минуты сомнений и печали я всегда обращалась к учителю. Сегодня я должна вынести одно из самых тяжелых испытаний - и вынести его в одиночку. Получится ли у меня? Я чувствую, насколько мне не хватает Тулку Ургьен Ринпоче, а ведь после его смерти прошло всего несколько дней. Он всегда был рядом, даже когда между нами пролегали сотни километров. Накануне поездки в Сингапур, я приходила к нему в любую свободную минуту, чтобы попрощаться. Он брал меня за руку, смотрел в глаза и говорил: "Помни, что я рядом и храню тебя ото всех печалей…" В Тибете говорят: "Монах ростом с палец владеет силой яка". И я всегда знала, что учитель обладает огромной силой. Пока он был жив, я никогда не чувствовала себя одинокой - ведь он вспоминал меня в своих молитвах, а значит, со мной ничего не могло случиться. А сейчас мне кажется, что я ужасно слабая и беспомощная. Никто не защитит меня от этого мира, от мужчин и от меня самой. Конечно, дух Тулку Ургьен Ринпоче никогда не покинет меня, но теперь я должна сама о себе позаботиться.

Через сорок девять дней тело учителя было кремировано в монастыре Боднатха. А еще через три дня несколько монахов и наставников собрались перед храмом stupa, где Тулку Ургъен Ринпоче обрел последнее пристанище. Мы должны забрать его прах. Один из учителей осторожно открывает печь. Я сдерживаю дыхание. Среди серого пепла стоит череп наставника и словно смотрит на меня пустыми глазницами. Я инстинктивно отступаю назад. Череп учителя не сгорел. Меня охватывает дрожь; несмотря на зной, холодный пот струится по спине.

И в этот момент что–то внутри у меня обрывается. Рыдания, которые я так долго сдерживала, хватают меня за горло и яростно рвутся наружу, словно бурная река, прорвавшая плотину. Никогда прежде я так не плакала. В моих слезах смешиваются отчаяние, страх, разочарование, и поток эмоций и чувств уносит меня прочь. Только сейчас я окончательно осознала, что учитель умер. "Ты осталась одна, ты осталась одна…" - лишь эта мысль пульсирует в голове. Я чувствую себя ребенком, который потерял в толпе свою маму и теперь испуганно ищет знакомое лицо и ждет, когда его снова обнимут ласковые руки, а родной голос шепнет: "Не волнуйся, я здесь". Но ничего подобного не происходит.

Когда я наконец прихожу в себя, щеки у меня пекут от слез, а глаза успели опухнуть. Все удалились. Добрая душа догадалась зажечь лампадку в углу комнаты. Печь закрыта, ее завесили расшитым покрывалом. Меня трясет. Рубашка на мне холодная и влажная: должно быть, я сильно вспотела. Становлюсь на колени, а затем сажусь на землю - даже это движение требует огромных усилий. Тело ломит, как после яростной схватки. Душу разрывают боль и тоска. Все движения замедленны, мне приходится по крупицам накапливать физические и духовные силы. Пытаюсь собраться с мыслями, но чувствую, что во мне не больше жизни, чем в мешке с землей. Тело переполняет невероятная тяжесть.

За всю свою жизнь я ни разу не чувствовала себя такой несчастной. И такой одинокой. Поздно вечером я возвращаюсь в монастырь Боднатха - друг- монах уступил мне свою комнату на время церемоний. Не помня себя, я бреду по лестнице: ноги сами знают, куда идти, а остальное не важно.

12 Возвращение к жизни

День, окрашенный горькой печалью… мне трудно о нем вспоминать. У меня получится толком рассказать о том, что со мной творилось, - просто нет таких слон. Многие люди пережили смерть самого главного для них человека, но никто не может поделиться своей болью. Скорбь личное испытание каждого.

По моей руке ползет блоха, а я упорно душу в себе желание ее раздавить. У меня уже все ноги в царапинах: постоянно расчесываю места укусов мелких назойливых насекомых. Если вообще ничего не делать, то и эта блоха напьется моей крови. Я аккуратно подцепляю ее пальцем, опускаю на землю - и чувствую себя героем; да, буддизм все–таки требует бесконечного самоконтроля.

profilib.net


Смотрите также